Х

Хочу уйти в запой на старой советской даче

Хочу уйти в запой на старой советской даче в семь соток.

Чтобы зелёные стены дома с облупленной краской были прорезаны морщинистыми щелями. И когда падаешь на кровать совсем пьяный из этих щелей кашляли бы сухим смехом циничные и злые насекомые.

Чтобы подгнивший пол под ногами качался, как палуба корабля. И ватный, вечно влажный с кислинкой матрас (в полоску и с бантиками) мужественно принимал тело и спасал бы, как сбитый на скорую руку плот с картины Айвазовского.

Чтобы армада банок с жёлтыми огурцами под подоконником на полу. Вот эти с маринадом, а те с перцем, и со смородиновым листом… Крышки то тут, то там погрызла позолота ржи. Но открывать надо те, что возле окна. А те, что у стола и кровати не открывать и обходить тревожно, как корабль рогатые мины.

И сортир чтобы непременно на улице. А к нему косая скользкая дорожка, зажатая с обеих сторон кордонами крапивы и мокрых лопухов. И пустая, удушливая, вязкая чернота кругом. Та, что лезет за шиворот, под глазные яблоки и в душу, пока зигзагами, качаясь, как тот бычок, идёшь в сортир в рваных и скособоченных шлёпках.

Но к сортиру часто ходить не нужно. Только с важной депешей или чтобы вспугнуть липкую черноту. Но её можно дразнить прямо с крыльца наглой звенящей капелью. Балансируя, как метроном, и не выпуская из губ изжёванный окурок.

И последний магазин перед поворотом на просеку к дому. Где крикливые этикетки стоят абы как, не по феншую и теряются на фоне маслянистых ящиков с печеньем, пучками воблы и бутылками с непривычными прилагательными. Но без этого странного места никак. Берём всё подряд: воблу, сушки, «Балтику» на полировку, три вида беленькой из-под полы, остатки сигаретного блока… В машине всего и так полно, но лишнего в таких делах не бывает.

Дальше – первый глоток, первый литр. И увидит Бог, что это хорошо….

А утром за яичницей снова. Сначала нервно, выплёвывая ядовитые имена: Навальный, Габрелянов, Путин, Серебренников, Рыков, Ле Пен… А потом успокоиться, войти в ритм, начать размеренно дышать до и после. Вдох-выдох – закусил-закурил… Выдох-вдох…

И потом можно долго молчать за столом и задумчиво катать хлебные шарики. Или медленно говорить о важном. Вспоминать мёртвых. Тех, которые жили при нас, и тех, кто жил в нас словами. Перебирать имена знакомых, которые ещё живы, но уже не сказать чтобы наверняка. А потом пьяным пить огненный чай с сушками и лимоном. Или рухнуть на старый матрас и листать пожелтевшую книжку, найденную на окне у плиты. Да с ней и уснуть, перепачкав страницы слюнями.

Чтобы никакой бани, шашлыков, селфи, сервировки, музыки… Разве что по-партизански ненадолго включать Чайковского или Тома Уэйтса.

А если придут эти – в длинных юбках с профессорской дачи, как бы за солью, выскрести хамовато горсть из облитой пивом солонки, сказать под это что-нибудь глупое – цитату из Окуджавы или «Любэ», да и захлопнуть дверь перед напудренными носами. А про сало в морозилке, гностицизм или хилиазм не говорить ни слова.

И потом на несколько дней научиться обходиться без слов. Ограничить себя скупыми движениями, элементарными запахами и простыми мыслями, которые могут родиться только в измождённом напряжённым трудом теле. Чтобы, отгородившись от всего внешнего, вторичного и второсортного, погрузиться в святую и вечную ночь.

manager