С

Спасти рядового Расторгуева

Отчетный годовой концерт группы «Любэ» 23 февраля – это почти также мастито и празднично, как всероссийский день защитника отечества, только с «Любэ». Шеститысячный зал «Крокус Сити Холла» оказался под завязку забит адептами этой истины. Внешне состав публики очень разнился – тут были семьи с подростками и одинокие за тридцать, военные в форме и менты в гражданке, бодрящиеся пенсионеры в партере и унылые бюрократы с ведомственными билетами на дальний балкон… Вся эта масса циркулировала, перетекала с этажа на этаж, сновала в фойе от буфетных стоек к столикам и обратно… Кто-то воодушевленно пил и кричал, большинство спокойно закусывали и говорили тихо, но ни в ком невозможно было заметить намека на волнение от близкой встречи с чем-либо новым или неизвестным. Вопреки масштабу события все казались очень домашними. Люди будто вернулись на дальнюю родину хоронить малознакомого, но все же близкого по крови родственника, и теперь использовали встречу как повод пообщаться и стать ближе к своим корням.

Большой, современный зал встречал гостей рядами уютных кресел и песнями Леонарда Коэна в динамиках, но никто не обращал внимания на заморского старика и его шепелявую музыку. Поток людей заполонил пространство кресел: когда отдельные товарищи хотели пробраться в центр ряда, сидящие от края безропотно и дружно вставали, и не было видно, чтобы кто-нибудь писал о происходящем в Твиттер.

Расторгуев появился на сцене на полчаса позже обещанного времени. К этому моменту зрители уже начали активно хлопать и звать его криками. Спокойный, самоуверенный, тихий. Весь концерт говорил мало, без малейшего намека на воодушевленный конферанс. Вышел, сказал пару слов о мужском празднике, взял гитару, бросил что-то, вроде, «ну, поехали!» и начал петь.

Надо заметить, что зал, в котором происходило действо, очень современный: грамотная планировка, европейский дизайн, хороший звук, дорогой свет… Весь этот антураж привносил в работу «Любэ» долю нелепости и диссонанса. Возникало ощущение, что огромную массу людей с их переживанием песен поместили в чуждое место, где им пришлось обживаться на свой привычный лад. Например, профессиональный свет при первом же ритмичном хите начал лупить со сцены разрозненными лучами, слепя зрителей. Сначала это вызывало недоумение, но потом стало понятно: многомиллионным оборудованием организаторы вынуждены имитировать стробоскопы провинциальных дискотек.

Первое отделение было выстроено почти на строгом чередовании активных и медленных композиций. Как всегда на больших концертах, публика ждала и просила хитов, но Расторгуев, спев штуки три в начале, отказался идти на поводу у поклонников. На протяжении концерта он часто вел себя не так, как от него ждали: зрители просили «Комбат» – он пел песни на стихи офицеров Белой армии; формат и дата мероприятия подразумевали державный пафос – он менял слова на «те — за Сталина, за Путина. Я за всех российских баб» и за все выступление ни разу специально не помянул военных…

В итоге после концерта солист «Любэ» оставил впечатление самоуверенного, усталого, знающего себе цену человека. Кажется, он делает, к чему привык, и делает предельно качественно (забавно наблюдать, как музыканты при упоминании песни в долю секунду берут стартовый аккорд, демонстрируя исключительную сыгранность). Расторгуев не пытается создавать какой-то образ, но, явно, хочет чувствовать себя музыкантом, думать, что годы, проведенные на сцене, не прошли зря. Не для форсу же на выступлении он постоянно просит звукарей добавить гитары, подкрутить барабан, искренне старается вытянуть а капелла с профессиональными вокалистами подпевки. Даже исполнение нескольких песен 90-х, кажется, было вызвано не столько запросом публики, сколько желанием Расторгуева доказать себе – путь «Любэ» был непрямым, но непрерывным.

Однако то, что, хотелось бы верить, обладает смыслом для Расторгуева, оборачивалось примером образцовой шизофрении для окружающих. Песни «Любэ», сыгранные разом, через запятую, противоречат сами себе, описывая удаль красноармейцев и святость белых, величие армейской службы и ни с чем несравнимое удовольствие гражданского быта, славят величие и мудрость России, чтобы через секунду от ее имени начать юродливо выклянчивать у Америки обратно Аляску. Объединяло этот кавардак беспросветное чувство экзальтированного патриотизма, словно дым в тамбуре, терпкой пеленой окружившее всех собранных в зале людей. Расторгуев при всей своей искренности и готовности обнажить эмоции в песнях со стороны производил впечатление многоликой и опытной стриптизерши: как она в выступлении создает разнохарактерные, подчас противоположные, но все же одинаково сексуальные образы – горничная, монашка, распутная секретарша, он с одинаковой искренностью поет от имени всего, из чего можно выцедить эссенцию инфантильного патриотизма. Патриотизма-для-себя, сугубо умозрительного, напоминающего любовь в мексиканских сериалах.

Реакция зрителей на концерт также во многом повторяла поведение одурманенных гормональными всплесками завсегдатаев стриптиз-баров. Рядом со мной мужчина с русским лицом летчика или чекиста советских фильмов неотрывно всматривался в сцену. Мужчина был счастлив. Пальцами на коленке он перебирал аккорды песен и не сводил с Расторгуева глаз, будто хотел узнать или выкрасть у него секрет правильной жизни. Некоторые женщины впадали в радостный экстаз: непрерывно хлопали отработанными жестами, широко разводя вдоль тела ладони, словно перевернутые крылья: сверху вниз, хлопок над головой, и обратно…

Растерянные беззубые старики, которые, казалось бы, как никто другой, должны уметь различать правду, замечать подделку и подвох во всей этой охочей до любви патриотической патоке, наравне со всеми шевелили губами, повторяя изжеванную мантру про березки, дороги, дочку-маму-жену… И голоса людей в зале регулярно сливались в тоскливом мычаньи «РасееееЁ», похожем на волновой раскат.

Нельзя заподозрить, что кто-то из зрителей был искусственно введен в оцепенение, по-особенному заворожен происходящим или что организаторы применяют запрещенные психологические кунштюки. Наоборот, творчество выдавалось со сцены размеренно и неторопливо, а зрители принимали его в ответ с рассудительной благодарностью, ничего не выпрашивая сверх обозначенной нормы.

Видеоряд в глубине сцены показывал преимущественно нарезку кинохроник советской жизни 50-х-70-х гг., даже без специальных попыток попасть тематикой кадров в сюжеты песен. Публика реагировала на образы советского прошлого сочувственно, казалось бы, на ура, но тут же отрекалась от них, начиная с обреченным спокойствием петь, «что прошло — то прошло, ничего не исправишь».

Неожиданным образом, в эмоциональной гамме этой разношерстной толпы практически напрочь отсутствовали политические переживания. Казалось бы, со сцены звучали песни о Родине, трудных событиях ее непростой истории. Но ни один из зрителей, находившихся в зоне видимости, своей реакцией не показал, что испытывает от представления чувства, выходящие за рамки частного удовольствия и переживания личного благополучия. Никто не расшевелился даже, когда Расторгуев принялся петь «Русские рубят русских» – сочинение с более чем сомнительным текстом, сопровождающееся отчего-то проигрышем, заимствованным из мультипликационного шлягера «Оставайся мальчик с нами, будешь нашим королем». Никто не проявил особого сочувствия этой националистической агитке, никто не выказал несогласия с нею. Дежурно отхлопали и принялись слушать дальше.

Складывалось ощущение, что люди пришли посмотреть на оживший телевизор, убедиться, что экранные картинки говорят правду – Расторгуев существует и поет те самые песни, что и на праздничных огоньках федеральных телеканалов.

Ради хитов зрители были готовы простить «Любэ» даже претензии на музыкальную изысканность и отхлопать проходные песни, чем-то важные для Расторгуева. Ни признанья романса «напишите, что мальчика Вову я целую, как только могу», ни прожекторы, на песне «Комбат» вспыхнувшие желтым со сцены, словно вышки вертухаев, не смогли их как-то по-особенному расшевелить. Секунду назад эти люди грезили о соблазнах индивидуальной свободы на песне «Улочки», но за какой-то миг скатывались в рабское оцепенение, завороженно засматриваясь на видео гигантской горящей свечи под стоны «Позови меня тихая Родина».

Рецензии принято заканчивать выводами. В финале этой, наверное, следовало бы отметить и рассмотреть, что весь упомянутый песенный калейдоскоп был создан, явно, каким-то интеллигентом. Именно интеллигентом – человеком, способным отследить рефлексию, увязать ее с конкретным культурным кодом, но при этом бесконечно напуганным, увлеченным угрюмой пьяной силой, которой ему, очевидно, видится Россия. Можно было бы рассказать подробнее о зрителях этого действа, отметить, что неразборчивость в смыслах наложила отпечаток на их внешности: ведь в массе своей это были скромные люди в одежде, купленной явно не по размеру, а это что-нибудь да значит. Возможно, что самой удачной концовкой стало бы сетование на политический сумбур происходящего, дополненное утверждением, что американский флаг с нарисованными вместо звезд скрещенными серпами и молотами, которым закончился в финале концертный видеоряд – образ в большой степени сомнительный и слабо патриотичный… И все же не хочется сводить этот текст к однозначным диагнозам.

Во время выступления Николай Расторгуев неожиданно признался, что его любимой песней за все годы жизни «Любэ» является музыкальное посвящение «За тебя». В ней лирический герой бессчетное число раз ставит на вид то ли возлюбленной, то ли стране, как проливал за нее кровь в уличных драках и военных конфликтах, как пел и как пил много раз до последней капли, то ли водку, то ли чашу горьких бед. И хотя песня, казалось бы, пропитана доверительностью и романтическим пафосом, остается совершенно непонятным, почему ее герой годами фиксируется именно на физиологических аспектах своей жертвенности и есть ли в этих отношениях что-либо, помимо них. Частота повторения рефрена «За тебя» в какой-то момент заставляет слышать его в значении «вместо» — «вместо тебя», и тогда песня становится завуалированным, но жестоким упреком. Наверное, Расторгуев именно так себя и ощущает: человеком, который годами, растрачивая здоровье, вместо тысяч зрителей, переживает на сцене приступы удушливого патриотизма, запертый в лабиринте зеркального абсурда. И, возможно, где-то в глубине ему подспудно хочется, что бы ОНА – анонимная героиня его песни – сделала, наконец, уже что-нибудь сама. Именно о том, как наделить страну шансом начать проявлять самостоятельность, и стоит по-настоящему серьезно разговаривать.

Categories
Илья Переседов

Добавить комментарий