П

Православие и власть: вчера и сегодня

Полагаю, у каждого, интересовавшегося Христианством вообще и Православием в частности, появилась оскомина от постоянного повторения и слышанья, что Церковь — это эклессия — собрание, свободное объединение верующих.

Из всех традиционных Церквей имено Православная наиболее последовательно отражает это положение в своем устройстве и вероучении.

Те же официальные популисты-агитаторы или административные лица превозносят Православие перед другими конфессиями именно за то, что оно-де лишено однообразия и монополии власти.

На деле же все совершенно наоборот. С момента возникновения Византии (а именно оттуда принято вести отсчет Православного опыта веры), Церковь жила под опекой (контролем) со стороны государства.

Иногда этот контроль исходил от властей христианских, иногда иноверцев. Но всегда его губительность и напряженность снимались, с одной стороны, созидательным участием Православия в культурной сфере, с другой стороны, силой вековой духовной традиции, распространенной повсеместно.

Т.е. если говорить о Православии как об откровении предельной духовной свободы, то надо признать, свободу эту Православие являло не столько своей историей, сколько вопреки своему историческому окружению.

Христианизация Руси — отдельная тема, не секрет, что все первые митрополиты протежировались византийскими императорами с политическим расчетом, хотя и являли подчас великие подвиги духа.

Главное, что Православие на Руси очень быстро привилось, прижилось, стало естественной составляющей внутреннего мира, обрело свои черты, свою специфику.

Необходимо сразу оговориться, Православие в России никогда не было однородным и пережило, как минимум, четыре перелома-катастрофы: нашествие монголо-татар, монополию московского княжества, петровскую бюрократизацию, советский геноцид.

Время с XI по XIII в. — Золотое Время русского Православия: оно развивается внутри диалога с зарубежным религиозным опытом, как с восточным, так и с западным (но преимущественно все же с восточным), не отделяя себя от него.
Русские паломники колесят по свету, привозя на родину не только благочестивые впечатления, но и знания, часто воплощенные в каких-то предметах (книги, иконы, ювелирные произведения).

Создается множество переводов как литургических книг, так и богословских, философских.

Очевидно, что процесс этот был живой, естественный, а не происходил по какому-то «велению сверху».

Русские книгочеи были в курсе всех проблемных вопросов тогдашней культуры и духовного мира, в том числе и в маргинальных: они переводили и апокрифы, и книги по астрологии, и сборники магических заклинаний. Нашествие монголо-татаров положило этому конец: политический, культурный, духовный кризис, в который была ввергнута страна порабощением, а также сопутствующая изоляция привели к тому, что Православие не обрело на Руси своего богословского языка: традиция воплощения веры в слово у нас так и не возникла.

Возвышение Московского княжества, построенное на вероломстве, культурный и политический диктат, который оно стало навязывать всем остальным княжествам, события мировой истории (падение Византии, политические и религиозные конфликты на Западе) привели к изоляции Руси, ее духовной консервации, выразившейся, в частности, в пресловутой мифологеме «Москва — Третий Рим».

Из столбняка и полудремы Россию вывел Петр, но Церковь к тому времени уже настолько свыклась быть «при троне», что с готовностью становится частью бюрократической машины — управленческого аппарата. Это выражается, в частности, в той легкости, с которой принимается упразднение патриаршего престола.

Именно в этот момент в умах происходит расслоение: верующие начинают различать иерархию как явную административную систему и святость как что-то потаенное и провинциальное (далекое от официального центра). Формируется культ вокруг византийской монашеской традиции старчества.

Но во всех этих перипетиях, какими бы подчас страшными и сильными они ни были, живое переживание веры, ее общность и универсальность страдали мало, это стало очевидно а концу XIX века, когда не только стихийные народные массы, но и образованные аристократические слои и церковный аппарат, предчувствуя перемены, стали, вдруг, являть примеры глубокого религиозного поиска, многогранной и духовной религиозной жизни.

Все это нашло отражение в Поместном Соборе 1917 г., который не только однозначно постановил восстановить полноту церковного управления в лице патриарха, но и строил планы относительно сближения и богословского (как бы сейчас сказали, экуменического) диалога с другими конфессиями, и предполагал увеличение значения роли мирян в управлении Церковью, и реформу духовных школ.

Ничему из этого не суждено было сбыться.
XX век явил, возможно, самое страшное, губительное, долгое и изощренное гонение на Церковь из тех, что были в истории.
Да, Православная Церковь разом обрела многотысячный сомн мучеников, но их свет лишь подчеркивает густоту той тьмы, в которую канула Россия практически на целый век.

Разом объединилось все: и глумливая политика захватчиков, уничтожающая и извращающая все ценное и святое, что было у народа, и обезличивающий диктат административного центра, и подчинение Церкви госаппарату, причем самой бездушной и преступной его части.

Говорить, что мы не знаем всей правды о жизни Церкви в советский период, неверно, мы не знаем вообще никакой правды.
Только по отрывочным документам, рассказам отдельных очевидцев, да ужасающим легендам, передаваемым от уха к уху, можно сделать вывод, что правда эта и страшна, и горька.
Нет ничего тайного, что не стало бы явным, но скорее всего, для свободного существования Русской Церкви придется пойти не только на ее признание, но и на покаяние в ней.

Но вот мы и добрались до дня сегодняшнего.
Что мы имеем сейчас?
Оценка нынешней Церкви сделана мною в докладе «О перспективах Православия в России», интересующихся отсылаю к ним.

Могу лишь добавить, что, на мой взгляд, Церковь и сейчас не полностью свободна, а находится, как бы под домашним арестом.
Что дает мне повод утверждать это: те ограничения, которые на нее накладываются.
В первую очередь, зависимость в существовании и функционировании.
Государство делает все, чтобы Церковь не обеспечивала себя, а жила на дотации.

Церковное имущество и земли не возвращаются, церковная общинная касса налогоми (не дай Бог, какой-либо приход станет финансово независим от центра), внутри Церковь разделена на административную элиту, финансирующуюся из непонятно каких источников и местное духовенство, которое в условиях крайней нищеты все силы бросает либо на поиск спонсора, либо на добычу монет из треб. К сожалению, за 15 лет это превратилось уже в порочную привычку.

Вероятно, не без участия государства, внутри Церкви был введен ряд правил, ограничивающих возможности развития приходов.
Это запрет приходам заниматься коммерческой деятельностью, запрет священникам работать, запрет на подачу заявок и грантов в международные фонды.
Вероятно, и отделение духовного образования от светского, усугубляющее его упадок и кризис, тоже не случайно.
Прибавьте к этому назначение епископов «сверху», перевод священников с прихода на приход в любой момент и без объяснения причин, и вы получите картину современной православной жизни.

При этом Церкви постоянно пытаются всучить разного рода госзаказ, говоря, какой ей следует быть и чего от нее ждут.

Илья Переседов

Добавить комментарий