Кажется, я уже достаточно прижился в Первопрестольной, чтобы решиться начать публиковать свои походные заметки. Первый такой текст будет касаться быта москвичей.

Я говорю именно о «москвичах», т.е. старожилах и их потомках, а вовсе не о людях, которые здесь просто живут.

Итак, первое, что меня глубоко поразило в старых московских квартирах — это какое-то архаичное, прямо-таки допетровское отношение к чаю. Черный чай здесь не просто продолжают заваривать в чайниках, но и оставляют чайники на ночь на окне, и предлагают утром разбавить для тебя получившуюся настойку кипятком. Причем, делают это от чистого сердца, попутно выкладывая на стол дорогие колбасы, рыбные балыки и икру. Просто так принято. Для меня это отголоски дремучего детства: похожим образом поступали у меня дома, когда в совке случались затяжные перебои с заваркой, и так всегда делают мои подмосковная бабушка и тетя, живущая на Кутузовском проспекте.

Надо сказать, черный чай сам по себе в глазах знатоков имеет весьма неоднозначный статус, но, простояв заваренным ночь, он напрочь утрачивает начальные вкусовые качества, становясь кислым и приобретая маслянистые разводы на поверхности. Его лепесточки, разбухнув от воды до объемов грубо наструганного бергамота, обретают неожиданную легкость и начинают всплывать на поверхности, как останки трагически погибшего «Наутилуса».

— Хотите чаю? — спрашивает меня улыбающаяся хозяйка и берется за ручку белого фарфорового пузана объемом с дореволюционный штоф (где-то 1,3 литра).
— Мне бы кофейку… — отвечаю я робко — Можно растворимого.
— Ну что Вы! — возмущается она — Разве можно пить растворимый кофе?! Я мигом сварю, это же вовсе несложно.

Начав говорить о чае, нельзя не вспомнить о шоколаде.
Если судить по содержимому конфетниц и буфетов москвичей, можно прийти к выводу, что они страшные сластены и скупердяи. Сладкого в этих ларцах всегда очень много. Причем самого разнообразного. Москвич, даже если он мужчина и идет по делам в гости к мужчине, обязательно принесет с собой шоколадку. Но тот, к кому он пришел, поблагодарив, достанет из шкапа другую плитку, которую, вероятно, дарил его бабушке при неудачной помолвке какой-то романтик корнет. А новую припрячет до лучших времен. В итоге на обеденных столах и подоконниках в тяжелых хрустальных вазах белеют и сохнут куски ломаного шоколада разных сортов, печенье, казинаки, рахат-лукум… А мимо них мелькая проносятся коробки с пиццей, наборы суши, etc. Жизнь течет, меняется и пульсирует, но эти кладбища кондитерских изделий стоят неизбывно, видимо, как напоминание о лучшей доле, которая ждет нас где-то там, где горы шоколада огибают реки, в которых, вместо воды, течет вечно свежий и вкусный чай.

Сервировка.
Столовые принадлежности — это отдельная тема. Настоящий ли Вы старый москвич или только прикидываетесь, можно вычислить по тому, из чего вы пьете чай и какой ложкой его размешиваете. Даже если современность поглотила Вас настолько, что Вы завели дурную привычку пользоваться пакетиками с заваркой и не забываете регулярно их у себя в чашке менять, а не бросаете после использования в чайник, заливая кипятком, «чтобы настоялись» (бывает и такое), Вы наверняка будете держать слепок истории своей семьи в серванте, свято охраняя эклектичность его содержимого. Каких только чашек, ложек, вилок и ножей не пришлось мне повидать в последнее время.

Граненый стакан в подстаканнике царских времен соседствует на полке с икеевской чашкой, та, в свою очередь, стоит рядом с оловянной дедушкиной кружкой, с которой он, очевидно, дошел до Берлина. Около кружки примостилось что-то маленькое, эмалированное, формой похожее на ночной горшок, только игрушечный, розовое и в горошек. «А эту чашечку папа привез для Леночки из Литвы из командировки году в 76. Она в детстве пила на даче парное молоко только из нее!» Леночка на сегодняшний день уже защитила кандидатскую, родила двойню и успешно занимается переводами, но память о беге по лопухам навстречу деревенской молочнице в сшитом бабушкой на машинке «Зингер» ситцевом платьице с непременным размахиванием кружкой, преданно смотрит на нее всякий раз, как только она открывает двери кухонного шкафа.
— Какую чашку можно взять? — спрашиваю я настороженно.
— Да берите любую, какая разница?! Все же одинаковые!

Со столовыми приборами все еще интереснее. Во первых, в любой уважающей себя московской квартире Вы найдете мельхиоровые, а лучше серебряные вилки и ложки. Их принято чистить к семейным юбилеям и большим датам. Это очень заметно, поскольку обычно они целиком покрыты налетом окисления, что в глазах хозяев, очевидно, придает им дополнительную ценность. Помимо этих раритетов в ящиках столов хранится куча приборов разной степени древности и изношенности. Можно подумать, что не выкидывается ничего. Треснувшие ручки столовых ножей и вилок заматываются изолентой, обгоревшие кончики рукоятей сохраняются в неприкосновенности, лезвия стачиваются почти до кромки, но все это лежит вместе в недрах современных, нередко дорогих итальянских кухонных гарнитуров.

Чего там только нет: три штопора, четыре консервных ножа, лезвия картофелечисток и мясорубок, которые покоятся где-то на антресолях или в недрах шкафов. В одном доме, хозяева которого разрываются между тремя работами, модными фуршетами и курсами йоги, предписывающими строгое вегетарьянство, я обнаружил на кухне советский алюминиевый молоток для бифштексов, с отбитыми напрочь и наискосок краями. Что он там делал? Ума не приложу. Наверное, изображал какую-то грозную силу, навроде молота Тора, и отгонял злую нечисть…

А еще у плиты обязательно будет стоять современная стойка для ножей с одной или двумя пустыми секциями. При этом рядом в столе будут лежать одинокие ножи, но явно из каких-то чужих фирменных наборов. Наверное, в этом кроется какой-то тайный клановый ритуал, берущий начало от привычек стрельцов, опричников и просто лихих людей прошлого обмениваться друг с другом холодным оружием в знак доверия.

Надо заметить, что всей этой посуды феноменально много. Много всего: чашек, ложек, вилок, ножей. Москвичи в общем-то очень гостеприимные люди, но обилие утвари, то, как ее предметы громоздятся друг на друга и лезут изо всех щелей, указывает на какое-то прямо-таки царское хлебосолье. У семьи из трех человек в столе наготове лежат постоянно 12 разномастных вилок. Очевидно не для праздничного обеда: для этого есть специальный набор. И в этом кроется священный смысл. Все эти предметы могут понадобиться вполне, только если за обеденным столом соберутся представители семьи всех поколений последних полутора или двух столетий. Тогда каждый из родственников сможет подобрать в семейном шкафу столовый набор в точности под свои вкусы и привычки.

Во всем этом есть какое-то странное смешение подготовки языческой тризны и ожидания райской литургии воскресенья.

Обсуждение текста в Живом Журнале