Современными христианами богословие часто воспринимается двояко: либо как историческое знание – хранилище фактов, призванное объяснять логику развития тех или иных вероучительных доктрин – либо как отвлеченное умствование, стремящееся, насколько это возможно, обеспечить компромисс между «простой, естественной» верой и сложными и дерзкими стремлениями «века сего».

Еще некоторые помнят, что богословие состоит в родственных отношениях с философией, вот только характер этой связи обычно упускается из виду и либо богословие представляется упрощенной и предвзятой версией философии, либо философия объявляется служанкой богословия, отбившейся от рук. На деле же, в основе богословского и философского опыта лежит набор общих принципов и практик, способных побудить человека ко внутреннему развитию и сделать его духовную жизнь заметно продуктивнее и легче.

Возьмем для примера простую картину: вот человек сидит за столом и ест суп. Он может быть крайне увлечен происходящим: ему нравится еда, она дарит не только насыщение, но и чувство безопасности, и животную радость от вкуса и тепла, проникающих в едока. Или же трапезничание не особо увлекает нашего героя: тогда он стремится по-быстрому перекусить, чтобы вернуться к другим, более важным делам и занятиям. В любом случае происходящее кажется ему естественным и он не готов особенно «заморачиваться» на его счет.

Однако в природе человека заложена удивительная способность, которая, по мнению католического богослова Тейяра де Шардена, в первую очередь отличает нас от животных: так, во время обеда мы можем внутренним взором отвлечься от процесса насыщения и начать наблюдать за тем, как мы едим и что с нами происходит в этот момент времени. Это внутренне действие, на описание которого требуется так много слов, дается нам легко и непринужденно. Вот я печатаю на компьютере, а вот – в ту же секунду, продолжая нажимать на клавиши, внимательно всматриваюсь в себя и во все, что творится вокруг, пытаясь заметить, как это отражается на мне, моих переживаниях и мыслях.

Это простейшее действие называется «рефлексией», и именно оно лежит в основе любой богословской и философской практики. Приглядитесь: разве не на такую внутреннюю собранность настраивает нас молитва, даже самая короткая и простая? Ведь чтобы прочитать ее мало-мальски искренне, нам нужно подняться внутренне над происходящим и допустить, что, помимо общего хода вещей, в нем кроются высшие смыслы и значимость, имеющая непосредственное отношение лишь к нам.

Вспомним похожую картину из повести Булгакова «Собачье сердце», когда пропасть в духовном развитии героев показана на примере застольной беседы. Доктор Борменталь, профессор Преображенский – люди интеллектуальной жизни и глубокой внутренней культуры, решающие тайны мироздания и увлеченные проблемой крушения эпохи – оказываются лицом к лицу с Шариковым – человеком низменным и порочным, который живет, как придется, совмещая эту естественность с непоколебимыми амбициями утвердить свое право на сытое существование, вопреки любым законам целесообразности, как божественным, так и человеческим. Шариков не в состоянии понять, да не особо то и вникает, чем живут его собеседники поневоле, но оказывается охвачен глумливой яростью всякий раз, как видит, какими сложностями те сопровождают простой и естественный процесс принятия пищи. «Салфетку — туда, галстук — сюда, да «извините», да «пожалуйста — мерси…» Несчастное человекоживотное не понимает, что каждое из действий его сотрапезников продиктовано единственным стремлением – сохранить в сознании человека, его выполняющего, внутреннюю сфокусированность на цели и смысле своей активности, как внешней – физической, так и внутренней – духовной.

Даже притча Христа о фарисее и мытаре может быть прочитана в этом контексте: фарисей – человек формально праведный и правильный, правильный настолько, что благодарит Бога за то, что ему удается в течение долгого времени не грешить очевидным образом. Грешный же мытарь рыдает и до самозабвения просит у Господа милости. Но если присмотреться, что в этот момент происходит у них внутри, можно заметить, что фарисей естественным образом роднится в молитве со своим статусом и образом жизни, которые стали для него привычными и комфортными. Мытарь же, за счет своего раскаяния, поднимается над обыденными обстоятельствами и через обращение к Богу обретает свободу и внутренний рост. Мытарь в минуту покаянной рефлексии забывает о том, что он мытарь, фарисей в своем естественном благодарении думает лишь о том, что он – фарисей.

Именно опыт рефлексии является фундаментом для праведной и умной жизни. Особенно хорошо это знает тот, кому случилось бывать в благополучных и дружных семьях. Они отличаются тем, что такое естественное внешне благополучие достигается за счет осмысленного единства целей, которое разделяют все жители дома, и их готовности принести свои спонтанные, непроизвольные порывы в жертву этой общей целесообразности. То, что кажется простым, и красивым, и добрым строится на ежеминутной внутренней внимательности участников такого сообщества к нуждам, и ожиданиям окружающих так же, как к своим.

Конечно, если бы рефлексия сводилась лишь к разовой вдумчивой отрешенности, ее бы не стали превозносить в веках лучшие мыслители. Но, возведенная в навык, она открывает для человека возможность внутреннего развития и «умного делания» в том направлении, которое он определит для себя приоритетным. И на высшей стадии такого развития она может обрести даже видимость естественности и простоты, но только это будет уже простота совершенного иного порядка, нежели в начале. Это будет священная простота, опирающееся на опыт праведного человеческого выбора и безусловного доверия святым истинам. Вот как описывает подобного «рыцаря веры» датский теолог Сёрен Кьеркегор:

«Он радуется всему, что видит: толпам людей, новым омнибусам… Ближе к вечеру он отправляется домой, походка его неутомима, как походка почтальона. По дороге он думает о том, что жена наверняка приготовила для него какое-то специальное горячее блюдо, которое ждет его по возвращении домой, например жареную баранью голову с овощами… Кстати, у него нет, пожалуй, и четырех шиллингов, и все же он абсолютно уверен, что жена приготовила ему такой деликатес. И если она действительно это сделала, то, как он станет есть, будет поводом для зависти людей благородных и поводом для воодушевления людей простых — ведь аппетит у него получше, чем у Исайи. Если же жена не приготовила такого блюда, он — как ни странно — остается совершенно таким же… Он спокойно сидит у раскрытого окна и смотрит на площадь, у которой живет, и все, что происходит там перед его глазами, — будь то крыса, поскользнувшаяся на деревянных мостках, играющие дети — все занимает его, наполняя покоем в этом наличном существовании, как будто он какая-нибудь шестнадцатилетняя девушка… Он смотрит на все сквозь пальцы с такой беззаботностью, как будто он всего лишь легкомысленный бездельник, и, однако же, он покупает каждое мгновение своей жизни по самой дорогой цене, «дорожа временем, потому что дни лукавы»