П

Прямая речь про войну и русскую деревню

Монолог Анны Николаевны Беляковой – карельской крестьянки 87 лет. Был записан исследователями в октябре 2016 года деревня Жижино Максатихинского района Тверской области

Работала я с малых лет, и не надо было заставлять. Потому что все равно никого взрослых не было. Отец на войне, мать через четыре месяца, как он ушел, надорвала спину и умерла. От натуги. По спине пошли дырки. Нас осталось четверо детей. Младшему — 1 год и 4 месяца. Мне шел 11-й год, младшей сестре шесть, а старшая на полтора года старше меня.

Што люди делали, то и мы. Всё умели, а вот трубу мы сами не могли чистить. Лежанка топится, а друг друга не видать из-за дыма. А потом приехали к нам два мужика. Где ваш отец, мол. Как раз Тверь тогда бомбили. Мы и сами не знали ничего, его ранили и писем не было. Мать схоронили, и остались мы как Бог знает кто, никудышние люди.

Мать научила меня доить корову, я ходила в третий класс, просила научить меня доить, а мать ни в какую. Так она уйдет, а я тайком доила, потом она и говорит, ладно Нюша, я покажу тебе как доят. Только деревянные ведра тяжелые были. Я пришла, а она мне ведро поставила: говорит за титьку хватай и тяни, я говорю: они порвутся, плохо будет. Она мои пальцы положила в титьки, а своими стала доить! С одной коровой я научилась доить. По четыре коровы я доила!

Когда мать умерла, корова осталась, куры, овцы. Говорю сестре: «Маша иди, дои корову». А она не умеет. Я взяла ведра, подойники деревянные крашеные эти и пошла доить. Корова была умная, разве что не говорила с мной. Пастух идет по деревне и кричит: «Молодая хозяйка, выпусти корову!» В обедешный перерув загоняли за деревню и тоже доили.. Однажды она отелилась. Ноги завяжу, веревку сестре брошу и кричу: «держи»! Вдвоем так и тянем теленка. Корова нас спасла, когда обокрали. Сирот обокрали, даже одеяла не осталось! Дверей не закрывали… Дети плачут на всю катушку, благодаря корове и дойке только и пережили.

Потом отца отпустили с фронта на 10 дней. Приходит, и стучит в окошко боковое. Я испугалась: он весь раздутый, ни зубов, ничего нет, я думаю, что за человек-то? А он и говорит: «Нюша ты? Открой! Где мать-то?» Пришел домой, а мы как солдаты, тощие. Потом стали по 200 грамм хлеба давать. Он пошел в военкомат и говорит: «Ради Христа, освободите меня от войны, у меня дети брошенные!» А ему ответили: «Дети есть дети, а война есть война».

Как война окончилась, он вернулся. С раком желудка: ни есть ни пить нельзя было, я с ложечки его кормила. После войны жил долго, но совсем сухой стал и в 70-м помер. Как он пришел, я все время на лошадях боронить ходила. Сено возила, лен теребила. На лесопилке четыре года с мужиками возила вот эти хлысты по берегу. И за 4 четыре года мне дали денег 200 рублей.

Читать по-карельски не умела, а говорить научили в семье, да в деревне. Муж тоже карел. А вот сын у меня с малых лет русский. И кошка русская, и лошадь мой Анжелика русский. А мы карелы. Язык повернулся Бог знает в какую сторону. Когда сын пошел в первый класс, мальчишки, карелы его дразнили. Стали его учить по-карельски, а он ответить не может. Учительница пришла ко мне и говорит: твой сын не говорит по-карельски, и над ним смеются. Я и отвечаю, пусть смеются, у него наций-то русский.

manager