П

Почему американки не говорят «нет»

Писатель Катя Пицык рассказала, почему в Америке женщинам проще обвинить мужчину в харассменте, чем просто попросить его не проявлять к себе назойливое внимание

Моя подруга живёт в Америке уже давно, работает в сфере обслуживания. Ей по службе, в общем, много приходится общаться с американками. Отсюда и материал — понимание того, что в представлении широкого круга американок является психологическим дискомфортом. Она объяснила мне, что вот, допустим, если у них там мужчина пытается с девушкой познакомиться, (а она не хочет), то ей очень трудно действие пресечь. Во многих случаях она просто будет молчать. Потому что ее парализует страх.

(Вот это нам в сериалах не показывали!) Я спросила, что за страх? Откуда? Подруга объяснила, что природа страха — пережитое в прошлом насилие. (При этом, что именно в каждом отдельном случае подразумевается про пережитым насилием — угадать нельзя: у кого-то в прошлом чудовищный опыт, глубочайшее страдание, а у кого-то раздутая обществом и психотерапией белиберда.) Встречая непонимание, американки говорят моей подруге: «ты просто не представляешь, что чувствует женщина, пережившая насилие!». И вот подруга меня спросила прямо, для понимания: что я, женщина пережившая в прошлом страшный опыт насилия, чувствую, когда со мной, допустим, в кафе пытается познакомиться мужчина? Меня парализует страх? Потому что моя подруга допускает, что у жертв насилия может автоматически запускаться некий механизм, который не дает тебе и рта раскрыть от ужаса.

Мой ответ — конечно, нет. Я попрошу отсесть. Если будут проблемы, обращусь к администратору, бармену, охраннику. Да, есть ситуации, а есть ситуации. Если в кафе в туалете мужчина выбьет дверь моей кабинки и приставит нож к горлу, с ответом «нет» возникнут сложности. Ну и в принципе — я, конечно, подразумеваю, что у любого мужчины в кармане может быть пистолет, нож, баночка с кислотой, клофелин. Но это все из той же группы риска, в которой вообще ВСЁ — самолет, люди с битами в подъезде, врачебная ошибка. Так-то да — страх меня парализует. Мне из дома выйти тяжело. Но выбор здесь между жить или не жить, а не между сказать «нет» в кафе или не сказать.

Я спросила, о чем именно идет речь — чего конкретно они боятся? И вот тут, по словам моей подруги, целый спектр (в чем-то даже взаимоисключающих) нюансов. В случае, например, кафе, сказать «нет» тяжело не только женщинам, а всем — американцы склонны терпеть назойливого собеседника. Потому что страшно обидеть человека: толерантность. Но самый вероятный, распространенный страх — попасть после «нет» в НЕПРИЯТНУЮ СИТУАЦИЮ. То есть: тебе на «нет» могут ответить, что, мол, ну и пошла ты, жирная корова, нахер ты сдалась. И тогда у женщины будет ТРАВМА. И ей потом с этой травмой придется жить. Вот тут опять столкновение планет. В нашей культуре, в среднем, мужчина, который так ответит на отказ, будет восприниматься, как интеллектуальный и этический шлак — его мнение несущественно априори. Ну… минут десять будет как-то э… гадко. У кого-то, может, дня два будет в голове гудеть эта «жирная корова». Но женщин, которым тяжело будет С ЭТИМ ЖИТЬ, скажем строго — единицы.

И вот тут подруга мне объяснила, что речь, скорее всего, идет о разрыве цивилизаций. Защита женщины в Америке — государственная программа. Общественная ценность. Возведенная в очень высокую степень. Государство должно регулировать комфорт женщины. Интересная штука — ристрейнинг ордер: если неприятно пачкаться и говорить «нет», можно просто позвонить в полицию — она приедет и скажет «нет» за женщину. И все тут вроде бы гениально, завидно даже. Но вот моя подруга, наблюдая за этим годами, сделала предположение: совершенствуясь в практике защиты женщины, американское общество постепенно лишает ее всякой личной силы. А хорошо это или плохо — вопрос дискуссионный.

Я спросила разрешения, насчет, можно ли мне наш разговор тут записать, без имен и локаций. Подруга сказала — без проблем, но обязательно надо отметить — ее мнение — это все равно взгляд на чужую культуру из нашей, в здоровом смысле предвзятый. Точнее — это взгляд, формирующийся в русском мышлении. Объективно оценить ситуацию — невозможно технически.

Я тоже кое-что рассказала подруге — объяснила, почему для русскоязычного сегмента участников дискуссии случаи Вайнштейна-остальных по спику-Л.Си Кея взяты в единую проблему, несмотря на столь разный состав кейсов. Потому что именно с В. все началось. Был прецедент. В нем виделся определенный смысл: разоблачение зла. Женщины получили возможность проговорить публично факты насилия над ними в прошлом. Проговорить бесспорно важно. Маркировать зло — тоже важно. (При этом важно было оставаться в правовом поле — вот тут уже мне становится непонятно, но это другая тема.) Но прецедент разоблачения стихийно перерос в прецедент остракизма и как бы вытеснения человека из социальной и профессиональной жизни. Ну, грубо говоря — в самосуд. А затем все это переросло в серию разоблачений — то есть в практику, и практику остракизма. Со стороны это выглядит, как некая инерция. Патология общественной потребности. И именно из-за этого случаи (разные) не получается рассматривать в отдельности. Потому что вес разоблаченных преступлений как бы постепенно падал, а вот вес реакции и агрессии со стороны общества — нарастал. Получилось, что ради перехода к новой нормативности, общество показательно расправляется со случайно выдернутыми из общего прошлого (с предыдущей нормативностью) людьми. Нарастало смущение. Как бы этический прогресс трансформировался в процесс масштабной самоактуализации Елены Борисовны Мизулиной.

Но теперь я вижу это чуть менее смутно. С учетом новых подробностей.

manager