Е

Евангелие от котеньки. 2013 год

В информационной какофонии, среди которой мы живем, упоминания о Боге звучат часто, но как-то все реже по делу и, если решиться на роскошь мышления, можно заметить, что вопрос «Есть ли Бог?», стоит ему оказаться вытесненным за границы личностного в публичную сферу, тут же теряется в зеркальных лабиринтах прогрессистской науки и популярного кинематографа, чтобы, подобно Одиссею, бесконечно странствовать, выискивая пути к изначальному дому.

Отношение популярной науки к теме Бога – существование науки, отличной от прикладной и популярной, сегодня настолько редко признается публично, что скоро, наверное, будет поставлено под сомнение – подобное отношение умещается в интервал от критики юзабилити к полному отрицанию: современный обыватель редко находит в себе достаточно целеустремленности и сил для осознанного отречения от Бога, но, привыкнув, что научное познание природных феноменов обеспечивает ему функционал для более удобного с ними сосуществования, недоумевает, почему до сих пор проблемы веры не решены технологиями и нам приходится жить без удобного «верметра» или мобильного приложения с комплексом упражнений по умножению благодати. По нормам современности вера в Бога – не то чтобы неудобна, но отстает от привычной жизни именно в вопросах юзабилити – удобства использования – и ответственность за разрешение этой неувязки в глазах современников лежит в большей степени на науке, чем на Боге (и уж никак не на них самих). Попутно господин обыватель всегда вынужден балансировать на грани веры и неверия, удерживая в памяти тот факт, что «Гагарин в космос летал, но никакого Бога там не видел», который, правда, пригождается ему всякий раз, когда нужно защититься от навязчивых религиозных притязаний в повседневной жизни. На деле же, конечно, проблема Бога никогда не сможет быть разрешена или «открыта» фундаментальной наукой, поскольку, что бы себе не придумывал обыватель, такая наука не производит открытий, занимаясь лишь подтверждением гипотез и теорий, одинаково частных по отношению к проблеме существования Творца.

Что же до роли популярного кинематографа в деле формирования представлений о Боге, то здесь все менее очевидно, чем в случае с наукой. Разумеется, кинематограф, как всякий продукт массовой культуры, своими отдельными образами и идеями активно влияет на самоопределение людей, в том числе и религиозное. Но это оружие обоюдострое: так, к примеру, разоблачающий «лицемерие христианства» фильм «Цена страсти», снятый праправнуком Чарльза Дарвина, провалился в прокате, в то время как сопоставимая с ним по бюджету и уровню привлеченных звезд картина «Страсти Христовы» старокатолика Мэла Гибсона стала рекордсменом по числу зрителей во всем мире. Важно другое: сама структура киноповествования вступает в конфликт c природой религиозного откровения.

Популярный кинематограф (как и вся индустрия визуальных масс-медиа в целом) зиждется на двух китах: декларации нормальности аномального и гегемонии конечных фактов. Аномальное является предметом описания любой визуальной медийной истории: всякий сюжет в основе своей сообщает о каком-либо из ряда вон выдающемся событии или отчетливой перемене, случившейся в жизни человека или группы людей. Действительно, популярный кинематографический сюжет невозможно представить выстроенным вокруг того, что кто-то 20 лет исправно ходит на работу. Вот если по какой-то неожиданной причине некто впервые за 20 лет пропускает работу, он может стать героем кинорассказа. Проблема в том, что обилие произведений популярной визуальной культуры, создавая информационный поток или своеобразную замкнутую среду, рождают образ мира, в котором нормой становится именно аномальное и исключительное, поскольку все остальное в этом мире имеет право на существование лишь в той мере, насколько участвует в развитии событий, берущих начало в аномальности. Аномальное при такой подаче начинает восприниматься нормой и живой человек, увлеченный кинематографическим взглядом на мир, в качестве действительной аномалии начинает расценивать себя, поскольку в его жизни не происходит ничего похожего на киносюжет. Вернее, он начинает ощущать свою жизнь содержательной лишь в той степени, в которой ее можно уподобить киносценарию.

С гегемонией конечных фактов все еще более трагично: популярный кинематограф практически лишен опыта становления. Все, что имеет отношение к регулярности, повторяемости, протяженности во времени космическом и внутреннем – все это остается за кадром и зрителю предлагается либо самому догадываться о существовании подобной грани бытия киногероев, либо напрочь игнорировать эту грань, что, разумеется, для него значительно проще. Элементарный пример: кинокартина «Рокки 3» рассказывает о драматичном витке в карьере известного героя-боксера. Мы встречаем Рокки в момент профессионального триумфа, однако по вине самодовольства и увлечения достатком он расслабляется и теряет титул чемпиона, после чего решает начать все с нуля, отправляется в подпольный боксерский клуб пригорода и, вернув себе спортивную форму и нужный настрой («взгляд тигра»), выходит на ринг, чтобы вновь победить. Сюжетная фабула весьма ординарна, вот только, если присмотреться, центральная часть фильма, в которой рассказывается о преображении, пережитом героем, состоит из набора конечных образов: вот, Рокки входит в подпольный клуб и начинает заниматься с невероятным упорством – монтажная склейка – вот, у него начинает что-то получаться – монтажная склейка – вот он, преображенный и готовый к победам, бежит навстречу солнцу. В лучшем случае, эти склейки сопровождаются титром «прошло столько-то времени». То, что герой, оказавшийся в сложной ситуации, прошел через необходимость каждодневного, ежеминутного выбора: продолжать, преодолевая апатию и стыд, двигаться к цели или все бросить и вернуться в привычный мир, что достигнутые перемены долгое время оставались для него незаметными, что по внутренним переживаниями эти (предположим) полгода, которые понадобились для преображения, показались ему вечностью и самым длинным испытанием в жизни – все это остается за кадром. Вот почему популярный кинематограф, постоянно рассказывающий о переменах в судьбах людей, не может претендовать на звание действенной школы характера. По замечанию известного киноактера Самюэля Джексона: «Мало кто идет смотреть кино, чтобы изменить жизнь». Более того, навязчивое перечисление чередований событий способно поселить в умах зрителей чувство фатализма, уверенности в неизбежности перемен, приводящее к пассивности их собственной жизни.

Как описанная ситуация влияет на восприятие сакрального? – самым непосредственным образом. В современном мире, описанном и пронизанном насквозь интересами и притязаниями науки, предмет религиозной веры приобретает статус аномальности. И в этом качестве подвергается вполне кинематографическому восприятию и осмыслению. Продюсеры с охотой делают религиозное темой творческой визуализации, которая, правда, происходит по логике и законам чередования описаний конечных фактов. Моисей, приказывающий водам расступиться, Ной, запирающий ковчег, Иисус, простертый на кресте… Все эти яркие образы идеально подходят для визуальной передачи, но сознанием, ориентированным на киновосприятие, они расцениваются самодостаточными, не нуждающимися в проницательном смысловом контексте. Такое отношение распространяется на восприятие религии в обычной жизни: верующим оказывается мало существующей традиции и мистики, заключенной в повседневных ритуалах, они начинают искать элементы киносценария в окружающем их религиозном пространстве и испытывают острое желание почувствовать себя частью квази-кинематографического экшена. Это хорошо видно на примере популярности в отечественной православной среде таких событий, как доставка из Иерусалима в Москву на Пасху «благодатного» огня или приезд каких-либо исключительных артефактов, например, «пояса Богородицы». Уникальная святость подобных вещей весьма сомнительна, их символическая ценность ничем не отличается от привычных атрибутов православных храмовых практик: в чем же секрет их феноменальной востребованности? Ответ простой: яркая кинематографичность и улучшенное юзабилити. В том, что Бог очевидно являет себя на Пасху, посрамляя законы науки – в среде православных распространены убеждения, что «благодатный огонь» не обжигает – есть столь необходимая современному сознанию кинообразность. Бог совершает аномальный поступок, подтверждая аномальный характер религии и, наконец-то, ведет себя как киногерой, предлагая верующим стать статистами в его картине. С другой стороны, в том, что некая далекая святыня «as is» с участием современных технических средств приезжает в Москву, чтобы стать частью персональных религиозных практик, есть ожидаемое улучшение юзабилити религии. Инстаграмм позволяет увидеть, какого цвета небо в Тайланде, в тот момент, когда нам этого захочется, «благодатный» огонь дает возможность в ответственный момент своими глазами посмотреть на пламя, которое в ту же секунду горит при гробе Господнем. И во всем этом, потакая канонам сценарного мастерства, выразительность факта события довлеет над его смысловой подоплекой.

Конечно, подобная трансформации религиозного опыта – ни что иное, как предательство сути христианской религии. Киносценарий гармонично смотрится в границах одного сюжетного мира, но стоит его героям выйти за рамки адаптированных под них вселенной, как тут же возникают когнитивные проблемы, лишающие их привычного статуса и возможности полноценного существования. Бэтмен и Супермен не могут встретиться в одном фильме без ущерба для возможностей и статуса друг друга. Так же и с сакральным опытом: киносюжетная героизация отдельных элементов его практик, призванная сблизить религию и человека, на деле разделяет их, замыкая религию в мире исключительных аномалий. Вот почему Католическая Церковь не препятствует интересу к Туринской Плащенице – полотну, в которое, по мнению многих, было завернуто тело Христа после распятия и в котором Он пережил Воскресение, но при этом молчит о статусе ее подлинности. Ведь стоит Церкви решиться на публичное признание, что в материальном мире есть некий предмет, носящий на себе отпечаток действительной встречи с Богом, как в ту же секунду в сознании миллионов это приведет к возникновению эрзаца Бога, способного удовлетворить запросы современных людей в адаптации жизни под киносюжет.

Но, критикуя популярное отношение к религии, насколько правильно порицать людей за то, что они становятся носителями и трансляторами подобных ожиданий? Совершенно неверно. По большому счету, простой человек сегодня становится заложником ситуации, в которой научный авторитет состязуется в значимости с кинематографической убедительностью. И все это происходит на фоне вечно актуальной проблемы для человека определения своего отношения к теме Бога.

На самом деле, для обычного человека главный вопрос о Боге вовсе не имеет отвлеченно-категоричной формы «Есть ли Бог?». Естественным образом проблема возможного взаимодействия всемогущего Творца и собственной экзистенции переживается им дилеммой «Почему Бог молчит?» Для тех, кого не готов довольствоваться ответом философа Ницше на это вопрошание – «Бог умер!» – оно трансформируется в вопрос «Где Бог?». По большому счеты, все квазинаучные инсинуации на тему религии, все изобразительного возможности кинематографа посвящены попыткам ответа на этот вопрос. Попыткам без единого шанса на удачу.

В библейском Ветхом Завете есть важный эпизод, связанный с пророком Илией. Этот праведник в какой-то момент оказался вынужден бежать в горы и искать помощи Бога, потому что все его соотечественники забыли о Едином Творце и предались поклонению идолам. Но в ответ на свои молитвы пророк слышит: «выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра, и там Господь» (3Цар 19:11-12). Как видно, в приведенном отрывке последовательно отвергаются вещи очевидные для наблюдателя, в которых он внутренне может быть готов признать Бога, с тем, чтобы отдать предпочтение перед ними явлению неочевидному, которое можно опознать лишь на уровне индивидуальных переживаний. «Веяние тихого ветра» — или «глас хлада тонка» по церковно-славянски – это то единственное, что может противостоять армаде научных практик и легионам выразительных кинематографичных образов в жизни отдельного человека на путях его постижения Бога.

Приходится признать, что устойчивое религиозное чувство сегодня может быть выстроено лишь на осознанном и категоричном примате невидимого над видимым, индивидуального над внешним. И, хотя Христос говорил фарисеям «род лукавый и прелюбодейный ищет знамения» (Мтф. 12:39), до оформления диктата науки, дополненного выразительностью кинематографических образов, природные явления самим фактом своего существования могли активно участвовать в переживаниях человеком своего внутреннего чувства близости Бога. Небесные явления, болезни, природные аномалии – все эти вещи сейчас лишились мистического значения, присущего им раньше по умолчанию, и попытки насильно в них его вернуть не способны привести ни к какому результату, кроме вульгарного идолопоклонничества.

Сегодня наука лишает смысла любые внешнее знамения, кинематограф создает их аналог, превосходящий оригиналы по образной выразительности, и в целом формирует картину альтернативной вселенной, под завязку набитую знамениями и мессианским избранничеством, но между тем они парадоксальным образом освобождают человека, наставляя его на единственно верный путь встречи с Богом – индивидуальное откровение, не способное иметь очевидного проявления и обоснования во внешнем мире.

Только личностное переживание лишено потребности в подтверждении опытом научной достоверности, только частное и бытовое выпадает из сферы интересов кинематографической ярмарки аномального. Дом веры – то, что не исчисляемо и нецелесообразно, но обладает позитивным содержанием: любовь, верность, доброжелательность, великодушие… Все, в чем человеку дана встреча с Иным, по отношению к которому он в состоянии реализовать свою свободу и индивидуальность. И в наше время дворовая кошка может обладать убедительностью божественного присутствия, превосходящей по значимости небесные явления и природные чудеса. Правда, лишь в том случае, если, будучи годами равнодушными к животным, вы внезапно открываете в себе способность увидеть в комке шерсти, выныривающем на вас из темноты, живое событие, значение которого никак не связано с характеристиками биологических видов, заученными в школе.

По сути, ситуации возможной действительной встречи с Богом перечислены Христом в Его заповедях блаженства:

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах. (Матф 5:3-12)

Обычно эти заповеди трактуются как наставления к праведной жизни обратившимся христианам, но, возможно, их основная ценность для нас заключается в том, что они указывают пути и направления для деятельной индивидуальной встречи с Богом.

В одном из древнейших гимнов Православной Церкви, упоминание которого встречается уже в IV веке, поется об узнавании божественной славы в вечернем свете заходящего Солнца, который в славянском переводе именуется «тихим светом». Отрадно знать, что этот свет не меркнет даже в окружении иллюминаций волшебных фонарей и всполохов и разрядов научных экспериментов.

Оригинал публикации на сайте
Оригинал публикации на сайте «Последний предел»
Илья Переседов

Добавить комментарий