О Викторе я услышал задолго до нашей встречи, месяца за три: знакомые мимоходом упоминали о нем, разрозненно перечисляя факты биографии. Расспрашивать детально я не хотел, зная, что рано или поздно мы все равно встретимся.

Он вырос в Петербурге, женился, развелся, учился в начале 90-х в одном новосозданном богословском институте, недоучился, уехал на несколько лет в деревню, что-то там читал, писал, вернулся в город и начал восстанавливать старые связи. Кто-то из бывших друзей позвал его проводить вместо себя семинары по философии в одном техническом вузе, но отвыкшему от общения с посторонними Виктору, считавшему себя безнадежно несовременным, не удалось найти с аудиторией общего языка, и он подумывал оставить это дело. При этом близкие мне люди отзывались о нем с симпатией и интересом.

Встретились мы поздней зимой, когда лед на асфальте уже крошился, снег рыхлел, превращаясь в лужи, а по тротуарам гулял колючий порывистый ветер. Представила нас знакомая – она прогуливалась с Виктором после работы, и я согласился ненадолго к ним присоединиться.

Внешность Виктора впечатлила меня глубоко и сразу: это был коренастый человек среднего роста с овальным, правильных черт лицом. Все в его облике было гармонично и целостно: он был одет в короткое черное пальто, застегнутое под подбородок, которое дополнял свешивающийся с шеи недлинный черный же шарф. Голову его покрывал котелок идеальной формы. Рука в перчатке сжимала светло-коричневый, дорогой кожи саквояж. (Надо ли говорить, что перчатка и котелок были черного цвета?!)

На бледноватом лице с полными розовыми губами красовались очки-«как_бы_пенсе», короткая бородка клинышком и усики. Правую щеку перерезал вертикальный розовато-белесый шрам. Он был похож на английского буржуа или царского шпика, какими их рисовали в советских учебниках.

Позднее я узнал, что под пальто у него скрывался сюртукообразный лапсердак, а на правой руке гнездился массивный золотой перстень-печатка с буквами «Р» и «Х» (золотом на черном).

Говорил он тихим немного высоким голосом достаточно быстро, но с паузами, во время которых пошевеливал губами, что выглядело весьма значительно. Признаюсь, я больше любовался им, чем слушал: мне было боязно потревожить гармонию и совершенный покой его облика.

Виктор рассказал, как замечательно жилось ему в деревне на деньги, получаемые от сдачи петербургской квартиры, как он читал и перечитывал классиков, русских философов, соглашался с ними, полемизировал и жег в печи неудачные черновики.

Втроем мы стали говорить о каких-то новостях, общих знакомых, учебных делах и незаметно зашли в палисадник возле метро, погулять в нем какое-то время.

С первой минуты знакомства меня живо интересовал саквояж, который Виктор держал в руке. Это был фундаментальный саквояж: большой, вместительный, глубокий, не морщинистый, но гладкий, закрывавшийся сверху массивными золотыми застежками. Мне было очень интересно узнать, что можно хранить сегодня в подобных саквояжах. Походив какое-то время, мы продрогли от ветра, и, как только на горизонте показалась косая скамейка, Виктор кивнул в ее сторону и сказал: «Там было бы удобно остановиться». Окружив скамейку, мы сложили на нее свою кладь. Знакомая достала из хипповской самопальной торбы стаканчики, какой-то джин-тоник и рябиновую настойку, у меня нашлась пара бутербродов и сладости. Прозвучал тост «за встречу», все выпили, после чего Виктор открыл, наконец, свою таинственную ношу Я с замиранием сердца быстро, но незаметно, в нее заглянул.

Внутри саквояж был обтянут красивой бежевой замшей, он был ослепительно новым, и первое, что я заметил, заглянув в него, – он был практически пуст. На дне его вперемешку покоились всего лишь четыре предмета, которые никак не ожидаешь увидеть внутри дорого, объемистого саквояжа. На ровном, продолговатом дне лежали: чекушка водки, сальный беляш, обкрученный плотно полиэтиленом, растрепанный томик покетбук и ершик для мытья посуды.

Ершик смутил меня совершенно – это был абсолютно советский ершик, с длинной ручкой из перекрученной проволоки и торчащими из вершины во все стороны пластмассовыми иглами. Я даже не подозревал, что такие ершики еще выпускают. Он не помещался целиком на дно и лежал посреди саквояжа наискосок, головой книзу.

Виктор достал водку, беляш, оставив саквояж открытым, и предложил нам угоститься. Водку я принял, от беляша отказался; знакомая поступила также. Вылив остатки водки себе в стакан, Виктор выпил ее залпом и впился в беляш своими нежными, пухловаторозовыми, подвижными губами. Закусив чем-то сам, я оставил эту пару, побежав по своим делам.

После знакомства я начал чаще и подробнее слышать о Викторе. Он оставил университет, обосновался дома, проедая свои накопления, и начал подрабатывать по былой памяти кочегаром. В кочегарку к себе его взяли старые друзья. Наверное, это последняя кочегарка в Питере, где совершенно нет лишних людей. На тот момент в ней работали: бывший театральный критик, философ-богослов сократического типа (который обо всем думает, но ничего не записывает), Виктор и бригадир. Бригадир занимался переводами с древних языков. Позднее Виктор ушел от них, не сойдясь с коллективом характером (у него оказался весьма вспыльчивый и капризный норов) и устроился в кочегарку попроще, но ближе к дому.

На полтора года его квартира превратилась в притон из книг Достоевского. Я не был в ней лично, но со слов других представляю себе ее достаточно хорошо: это большая однокомнатная квартира по Садовой улице, расположенная внизу старинного дома на полуподвальном этаже. Окна, вросшие больше чем наполовину в землю, Виктор закрыл снаружи стальными ставнями, которые редко открываются: хозяину нравятся жара, полумрак и спертый воздух. В квартире когда-то (для выгодной сдачи) был сделан евроремонт, но сейчас он порядком поистрепался из-за неряшливых гостей, протечек и капризного климата. Вместе с хозяином в квартире живет похожий на крысу белый бультерьер, противный на вид, но необычайно ласковый и добрый. Виктор всегда радушно встречал гостей в рубашке и атласном халате, после чего вел на кухню пить водку и говорить разговоры, или в комнату смотреть по видеомагнитофону фильмы. Фильмы он смотрит практически все, хорошо отзываясь о классике и культовых режиссерах.

Достаточно скоро я узнал об одной неожиданной черте характера Виктора: фанатичной любви к киноактрисе Анджелине Джоли. Во время одной из наших последующих встреч мне случилось весьма подробно расспросить его об этом. Выяснилось, что он любил Анджелину давно, еще до ее экстраординарной популярности, заметив, кажется, в фильме «Хакеры». После этого он не пропустил ни одной картины с ее участием, скупал все постеры, вывешивая наиболее удачные на стенах своей комнаты, пристально следил за ее биографией и копил деньги на подарок. Он заверял меня, что в загашнике (или банке) у него собраны три тысячи долларов Анджелине на подарок. Он мечтал купить на эти деньги море роз, чтобы бросить их на дорогу под ноги Анджелине в день ее приезда в Питер и чтобы она прошла по ним мимо, не взглянув на него и краем глаза. Его любовь к голливудской звезде была настолько сильна и чиста, что он периодически заказывал годовые поминания о ее здравии в разных авторитетных православных монастырях.

Виктор с бультерьером редко ночевали одни в своей квартире: их навещали гости. Гости бывали самые разнообразные: знакомые и друзья по богословскому институту, коллеги по работе, соседи по дому и двору, случайные люди. Иногда встречались совсем оригинальные субъекты: так, около четырех месяцев у них жил индийский студент, отчисленный из какого-то института за неуспеваемость. Студента все ласково звали Рашиком. Он не ел мяса, занимался дыхательными практиками и периодически навещал земляков и родственников, разбросанных по общагам и ночлежкам города. От родни он возвращался с экзотическими сладостями в карманах и голодными насекомыми на теле и в волосах.

Долго жил профессиональный нищий, работавший возле Никольского собора. Нищий был молодым худощавым парнем с тонкими чертами лица. Он знал досконально церковный календарь и любил поговорить на богословские темы. Правда, выручкой делился неохотно, предпочитая компенсировать свое проживание приносимыми продуктами.

На какое-то время Виктор сдружился с двумя боевиками расстрелянной кем-то братвы. Боевики, как и положено, были бритые, угрюмые, с лицами, одного взгляда на которые было достаточно, чтобы понять, чем эти люди промышляют и какие имеют виды на жизнь. Один из них (Основной) любил припугнуть собеседника обещанием спустить его под лед Фонтанки, благо у него туда уже тропка протоптана.

Как уже говорилось, вся эта вакханалия продолжалась года полтора, после чего Виктор, испугавшись вреда алкоголя и устав от кутерьмы, подшился, отказал от дома большинству захожан и начал вести тихую, размеренную жизнь. На его кухне вновь зазвучали осмысленные разговоры об искусстве, богословии, литературе. В них он демонстрировал себя начитанным, категоричным собеседником, имперских, монархических, взглядов, нелюбящим евреев и демократов, убедительным и логичным. Попутно у него появилось новое хобби: испортив чудный саквояж, Виктор вырезал в нем дыру, приладил к ней видеокамеру, с каким-то хитрым пусковым устройством, и начал ходить на охоту. Его саванной были большие магазины, городские площади, очереди в кафе. Опустив саквояж на землю или держа его в руке, Виктор заводил объектив работающей камеры под юбки стоящим поблизости девушкам и женщинам. Он был весьма удачен в этих проделках: наивные жертвы не могли заподозрить столь черного коварства в представительном, степенном человеке. Монтируя из записей фильмы, Виктор крутил их нескольким знакомым ценителям, обсуждая во время сеанса достоинства и недостатки моделей.

Решив, что после этого меня уже ничто не удивит, я перестал интересоваться жизнью Виктора, но вдруг внезапное сообщение сразило меня наповал. Он стал женщиной! Да-да, Виктор превратился в Викторию! Уничтожил на теле всю растительность, начал пить гормональные таблетки, купил себе ложную грудь, кучу женского белья, декоративные линзы. Начал ходить на шпильках не ниже 6 см., пользоваться кремами, для смягчения и обеления кожи. При этом сексуального влечения к мужчинам Виктория не испытывает, считая нас грязными и грубыми животными. Косметикой пренебрегает, считая ее противоестественной. По многочисленным свидетельствам, женщина из Виктора получилась что надо: встретишь на улице – не отличишь. Правда, чувствует она себя пока при посторонних слегка зажато и шагает малограциозно, но это со временем должно исправиться. Конечно, Виктория не может всегда оставаться собой, и вынуждена регулярно перевоплощаться опять в Виктора, чтобы ходить на работу. (Работает он, кстати, теперь дежурным в охранном агентстве). Но последнее время Виктория стала часто говорить о том, что собирается получить расчет, снова сдать квартиру и уехать в деревню подальше от людей, где сможет вдали от посторонних глаз приобщиться своей истинной природе. И, никого не стесняясь и не боясь, стать чудной девой русских полей.

P.S. Обсуждаем однажды на кухне Лавкрафта.
Виктор недавно его для себя открыл.

Хозяйка дома разливает чай.
Виктор сидит в платье, парике, колготах и туфлях.

Виктор: «А еще Лавкрафт выдумал книгу НекрономикОн!»
Хозяйка дома поправляет: «НекронОмикон!»
Виктор: «Да, я знаю, что так правильнее, но мне нравится говорить НекрономикОн!»
Хозяйка: «Ну ты извращенец!»

Илья Переседов

Добавить комментарий